huli_tam: (Default)
Дарья Серенко вчера процитировала фразу из какой-то статьи Айзенберга: "Поэзия — это то, что меняет представление о поэзии".

Записать иглами в уголках глаз.

Я три дня бурно ссорилась с J из-за анализа поэзии — из-за того, что его представление было шире моего, и меняло моё, и я это воспринимала как посягательство и угрозу. Точно так же мы уже несколько лет ссоримся из-за contemporary art, точно так же я воспринимаю непонятное как угрозу. Как всё-таки каноны являются "зонами комфорта", как хочется объявить вот это, и вон то "вообще никаким не искусством", "не поэзией", как будто от этого мир сразу устаканится. Нелегко мне далась эта "смена представления о поэзии", а насчёт contemporary art мы даже во время каникул так ругались — то есть ругалась в основном я — что в итоге я не выдержала и в хельсинкском музее современного искусства (в который я гордо и тупо НЕ пошла, только в магазинчик в холле!) купила себе книгу, чтобы узнать об этом искусстве побольше, вместо того чтобы прятаться от него под стол.

Но с поэзией ещё труднее. Мне даже с белыми стихами трудно, хотя традиция куда как стара. А мои уши заточены исключительно под силлаботонику. И потому я так срусь с J, который воспитан природой суровой современной ему американской традицией свободного стиха и потому слышит и переиначивает мои стихи в другом режиме, в другом ритме, "слышит другой барабан", и читает английские переводы Мандельштама, в которых утерян и ритм, и рифма, и лёгкость, и потому переводы эти меня возмущают, и я бушую: "это вообще нифига не Мандельштам, а хер знает что, оторвать и выкинуть".
А потом думаю: ну а как его переводить на другие языки, в частности на английский? Он же не дастся просто. И переводчики это понимают. Поэтому пытаются пойти вообще другим путём, чем создавать уродливый рифмованный недоперевод.

А уж спор о вольности перевода, о дозволенности, о границах — это вообще одна из наших повторяющихся крупнейших ссор с J. Я негибкая, а он открыт всем ветрам и сам, будучи свободным художником, переиначивает — художественные тексты, изображения, всяческие art pieces — экспериментирует, играет, выворачивает наизнанку. А я, узколобый любитель канонов, от этого бешусь. Есть found poetry, есть визуальная поэзия, есть перевод, который не параллелен оригиналу, а альтернативен ему, есть перепев как способ чтения, есть карточки Рубинштейна, да столько всего есть. Стихи можно писать миллионом разных способов. Как когда-то написал мне J, "it is possible to make love by eating an apple, by drawing shapes in the sand with your toe, by sitting still with your face turned toward the wind. And if these things, then certainly by writing". А у меня срабатывает условный рефлекс: нет-нет, это всё не поэзия, мы-то знаем, что такое поэзия, и не дадим её в обиду. Поэтому ничего я не слышу, зажимаю уши и скандалю.

Но есть рычаги, которые многое способны поменять. И главный рычаг — меткая, ясная, бьющая в яблочко формулировка. От которой всё вдруг становится на свои места.

И вот она мне сегодня по счастливой (не) случайности попалась, такая формулировка.

Поэзия — это то, что меняет представление о поэзии
.
huli_tam: (Default)
Czeslaw Miłosz

Piosenka o końcu świata

W dzień końca świata
Pszczoła krąży nad kwiatem nasturcji,
Rybak naprawia błyszczącą sieć.
Skaczą w morzu wesołe delfiny,
Młode wróble czepiają się rynny
I wąż ma złotą skórę, jak powinien mieć.


W dzień końca świata
Kobiety idą polem pod parasolkami,
Pijak zasypia na brzegu trawnika,
Nawołują na ulicy sprzedawcy warzywa
I łódka z żółtym żaglem do wyspy podpływa,
Dźwięk skrzypiec w powietrzu trwa
I noc gwiaździstą odmyka.
huli_tam: (Default)
Только что прочитала перевод из Гейне -- по-моему, просто изумительный, ни убавить ни прибавить. Перевод Ани Герасимовой (Умки), сделанный в 1979 году, когда ей было 18 лет, и найденный ей сейчас в старом блокноте.

Я всегда с большим подозрением и переборчивостью отношусь к поэтическим переводам. А тут -- ну -- я читаю и счастлива.

__________________

(Сама Аня пишет:
"Страшно нравился мне Гейне (и сейчас нравится). Страшно нравился (и поныне нравится) немецкий язык - мамина университетская специальность, она меня и учила. Училась я нерадиво, падежов не любила, но всем существом чуяла, что язык этот я знаю, только надо его вспомнить. Очевидно, дело было в идише, на котором говорили в моем детстве бабушка с дедушкой (меня никто ему не учил).
Напереводила я из Гейне, из немецких романтиков (главным образом Йозефа фон Эйхендорфа), и родители наладили меня через общих знакомых на поклон к знаменитому тогда Вл. Левику. Живо помню свою робость, темно-коричневую высокую комнату с уходящей под потолок библиотекой, все как положено. Никто меня, противу ожиданий, не благословил, - напротив, воспоследовала довольно жесткая и, как я сейчас понимаю, не вполне справедливая критика. Я смекнула, что там у них все места уже заняты, и по этой дорожке больше не пошла, не люблю подталкивать кого-то в спину. Так мы лишились нового блестящего переводчика немецкой поэзии, и так далее, и так далее."

__________________

***
Болит, болит мое сердце -
А маю все нипочем!
Стою, прислонившись к липе,
На старом валу крепостном.

Внизу, во рву, так славно
Вода голубая блестит,
И мальчик с лодки рыбачит
И песенку свистит.

А дальше пестреют селенья,
Игрушечно веселы:
Дороги, люди, домишки,
Луга, и леса, и ослы.

Вон девки белье стирают,
Я слышу их радостный визг.
Шумит колесо водяное
В сиянье алмазных брызг.

А выше, у пестрой будки,
На башне смотровой,
Мелькает алая куртка,
Считает шаги часовой.

Все ходит, шаги считает,
Все вертит без дела ружье.
Стрелял бы, что ли, скорее,
Да прямо в сердце мое.

_______________


Mein Herz, mein Herz ist traurig,
Doch lustig leuchtet der Mai;
Ich stehe, gelehnt an der Linde,
Hoch auf der alten Bastei.

Da drunten fließt der blaue
Stadtgraben in stiller Ruh;
Ein Knabe fährt im Kahne,
Und angelt und pfeift dazu.

Jenseits erheben sich freundlich,
In winziger bunter Gestalt,
Lusthäuser, und Gärten, und Menschen,
Und Ochsen, und Wiesen, und Wald.

Die Mägde bleichen Wäsche,
Und springen im Gras herum:
Das Mühlrad stäubt Diamanten,
Ich höre sein fernes Gesumm.

Am alten grauen Turme
Ein Schilderhäuschen steht;
Ein rotgeröckter Bursche
Dort auf und nieder geht.

Er spielt mit seiner Flinte,
Die funkelt im Sonnenrot,
Er präsentiert und schultert --
Ich wollt, er schösse mich tot.
huli_tam: (Default)
и ещё немного любимых стихов на ночь глядя



huli_tam: (Default)
Здоровские стихи, звук хороший, слова живые и двигаются. Никогда раньше не попадалось это имя: Юлия-Ванда Мусаковская.

http://dotyk.in.ua/musakovska.html

Ещё странно -- то есть не странно, у меня постоянно происходит эта мелкая бытовая магия, но каждый раз немножко поражаюсь -- только что читала её стихи и хотела написать, что читается "на вдох"; потом почему-то подумала: "нет, и на выдох тоже". А после этого долистала страничку до конца -- то есть до списка её публикаций -- и дошла до фразы "Дебютувала книгою віршів «На видих і на вдих» (Київ, «Факт», 2010)". Вот что хотите, то и думайте.

huli_tam: (Default)
Мы с мамой чистим пёрышки у зеркала и спорим насчёт того, что к чему идёт и выпускать ли тельняшку из-под куртки. Папа, выходя из комнаты: "Да вы вообще тут все -- "ты, в коричневом пальто, / я, исчадье распродаж..."
huli_tam: фото: Макс Фрай (мнишки предвечерние)
оригинал )
______________________

Алжир

Якщо б я мав ще одну дочку,
Я назвав би її Алжир,
І ви скидали би переді мною колоніального капелюха
І називали б мене Абу Алжиром.
Уранці, коли ти розплющувала б шоколадні очі,
Я казав би: «Ось, Африка прокидається»,
І вона гладила би світлу голову сестри
І була б упевнена, що знайшла золото.
Берег моря був би її пісківницею,
У слідах французів, що повтікали звідти,
Вона ховала би фініки, що напа̀дали з дерев.
«Алжир, – кликав би я її, тримаючись за балконні перила, –
Алжир, іди додому, ти побачиш, як я фарбую східну стіну
Сонячною щіткою».

(Переклад Юрія Андруховича)

______________________

Algeria

If I had another daughter
I'd call her Algeria,
and you would doff your colonial hats to me
and call me "Abu Algeria."
In the morning, when she opened her chocolate eyes
I would say: "Now Africa is waking up,"
and she would caress the blonde on her sister's head
certain that she had rediscovered gold.
The grains on the seashore would be her sandbox
and in the footprints of the French who fled from there
she would hide the dates that dropped from the trees.
"Algeria," I would clasp the railing of the balcony and call to her:
"Algeria, come home, and see how I'm painting the eastern wall
with the brush of the Sun."

Translation: Vivian Eden

______________________

Algérie

Si j'avais encore une fille
je l'appellerais Algérie,
et vous ôteriez devant moi vos chapeaux coloniaux
en m'appelant "Abou-Algérie".
Le matin, quand elle ouvrirait ses yeux de chocolat
je dirais: "Voilà, l'Afrique se réveille",
et elle caresserait le blond sur la tête de sa sœur,
sûre d'avoir redécouvert l'or.
Les grains au bord de la mer seraient sa caisse de sable
et dans les traces des pas des Français qui se sont enfuis
elle enfouirait les dattes tombées des dattiers.
"Algérie" je serrerais la balustrade du balcon en l'appelant:
"Algérie, viens voir comment je peins le mur à l'est
au pinceau du soleil!"

Traduction: Marlena Braster

______________________


В оригинале (читает автор) и на французском

huli_tam: (Sephardi me)
Вот песенка, которую давно люблю не только из-за Олега Даля (в кадре не он, но поёт-то он), а наверно больше всего из-за того, как она написана: о главном герое всё время говорится косвенно; непосредственно о нём не сказано ни словечка — не то что имени, даже местоимения не мелькает, даже глагола захудалого: "придёт", мол, "вернётся" — всё происходит как бы без него, ну нитка, ну холстина — и всё же, даже не дожидаясь последнего куплета, совершенно понятно, о чём разговор.

(На моём диске было написано, что слова Давида Самойлова, но подтверждений тому найти нигде не могу, т.е. в его сборниках ничего такого не нашла. Может, он специально для фильма написал?.. Это из фильма "Расмус-бродяга").

huli_tam: весь мир течёт сквозь тебя (Užupis)
Два прекрасных стихотворения: одно, пьянящее, давно запавшее мне в память — стихотворение одного из моих любимых авторов, магического Майкла Ondaatje (Википедия говорит, что на английском правильно произносится Ондачи) — я прислала J, а в ответ он прислал стихотворение одного из своих любимых современных поэтов, Ли-Янга Ли.

_________________________
Michael Ondaatje

The Cinnamon Peeler

If I were a cinnamon peeler
I would ride your bed
And leave the yellow bark dust
On your pillow.


Your breasts and shoulders would reek
You could never walk through markets
without the profession of my fingers
floating over you. The blind would
stumble certain of whom they approached
though you might bathe
under rain gutters, monsoon.

Here on the upper thigh
at this smooth pasture
neighbour to your hair
or the crease
that cuts your back. This ankle.
You will be known among strangers
as the cinnamon peeler's wife.

I could hardly glance at you
before marriage
never touch you
— your keen nosed mother, your rough brothers.
I buried my hands
in saffron, disguised them
over smoking tar,
helped the honey gatherers...

When we swam once
I touched you in the water
and our bodies remained free,
you could hold me and be blind of smell.
you climbed the bank and said

          this is how you touch other women
the grass cutter's wife, the lime burner's daughter.
And you searched your arms
for the missing perfume

                      and knew

                 what good is it
to be the lime burner's daughter
left with no trace
as if not spoken to in the act of love
as if wounded without the pleasure of a scar.

You touched
your belly to my hands
in the dry air and said
I am the cinnamon
peeler's wife. Smell me.
__________________________________________

Li-Young Lee

Persimmons

In sixth grade Mrs. Walker
slapped the back of my head
and made me stand in the corner
for not knowing the difference
between persimmon and precision.
How to choose

persimmons. This is precision.
Ripe ones are soft and brown-spotted.
Sniff the bottoms. The sweet one
will be fragrant. How to eat:
put the knife away, lay down newspaper.
Peel the skin tenderly, not to tear the meat.
Chew the skin, suck it,
and swallow. Now, eat
the meat of the fruit,
so sweet,
all of it, to the heart.

Donna undresses, her stomach is white.
In the yard, dewy and shivering
with crickets, we lie naked,
face-up, face-down.
I teach her Chinese.
Crickets: chiu chiu. Dew: I’ve forgotten.
Naked: I’ve forgotten.
Ni, wo: you and me.
I part her legs,
remember to tell her
she is beautiful as the moon.

Other words
that got me into trouble were
fight and fright, wren and yarn.
Fight was what I did when I was frightened,
Fright was what I felt when I was fighting.
Wrens are small, plain birds,
yarn is what one knits with.
Wrens are soft as yarn.
My mother made birds out of yarn.
I loved to watch her tie the stuff;
a bird, a rabbit, a wee man.


Mrs. Walker brought a persimmon to class
and cut it up
so everyone could taste
a Chinese apple. Knowing
it wasn’t ripe or sweet, I didn’t eat
but watched the other faces.

My mother said every persimmon has a sun
inside, something golden, glowing,
warm as my face.

Once, in the cellar, I found two wrapped in newspaper,
forgotten and not yet ripe.
I took them and set both on my bedroom windowsill,
where each morning a cardinal
sang, The sun, the sun.

Finally understanding
he was going blind,
my father sat up all one night
waiting for a song, a ghost.
I gave him the persimmons,
swelled, heavy as sadness,
and sweet as love.

This year, in the muddy lighting
of my parents’ cellar, I rummage, looking
for something I lost.
My father sits on the tired, wooden stairs,
black cane between his knees,
hand over hand, gripping the handle.
He’s so happy that I’ve come home.
I ask how his eyes are, a stupid question.
All gone, he answers.

Under some blankets, I find a box.
Inside the box I find three scrolls.
I sit beside him and untie
three paintings by my father:
Hibiscus leaf and a white flower.
Two cats preening.
Two persimmons, so full they want to drop from the cloth.

He raises both hands to touch the cloth,
asks, Which is this?

This is persimmons, Father.

Oh, the feel of the wolftail on the silk,
the strength, the tense
precision in the wrist.
I painted them hundreds of times
eyes closed. These I painted blind.
Some things never leave a person:
scent of the hair of one you love,
the texture of persimmons,
in your palm, the ripe weight.
huli_tam: (автопортрет)
O dwu nogach Pana Cogito

Lewa noga normalna
rzekłbyś optymistyczna
trochę przykrótka
chłopięca
w uśmiechach mięśni
z dobrze modelowaną łydką

prawa
pożal się Boże -
chuda
z dwiema bliznami
jedną wzdłuż ścięgna Achillesa
drugą owalną
bladoróżową
sromotną pamiątką ucieczki

lewa
skłonna do podskoków
taneczna
zbyt kochająca życie
żeby się narażać

prawa
szlachetnie sztywna
drwiąca z niebezpieczeństwa

tak oto
na obu nogach
lewej którą przyrównać można do Sancho Pansa
i prawej
przypominającej błędnego rycerza
idzie
Pan Cogito
przez świat
zataczając się lekko
huli_tam: (bubamara)
Хаим Ленский
(пер.с иврита Валерия Слуцкого)

Склонился день в речной воде омыться
И утонул в зеркальной синеве –
Одевшаяся в траур вереница
Беззвучных волн проходит по Неве,

Оплакивая всплесками утрату
И, встретив полутьму и тишину,
Исакий погрузился в глубину,
Как колокол, привязанный к канату.

В поток адмиралтейское копье
Вонзило золотое острие,
Колебля фосфорические нити.

Но поднят утонувший день, он тут,
Простерт, бледно-зеленый, на граните,
Тот день, что «белой ночью» назовут.
huli_tam: (Default)
По поводу музыки к стихам.


Ужасно люблю.

Вот здесь, имхо, - как раз одно из Исключений. Это изначально - стихи, а не текст песни. Да ещё и стихи Шимборской. И стихи такие, что хочется каждую строчку себе написать на запястье, на мочке уха, на сокровенной свёрнутой бумажке, будь таковая, носила бы её на груди под одеждой.

Но - пронзительный Прейснер и щемящий очень любимый Замаховский, который не поёт, а говорит (и хорошо, что он её не поёт_как_правильный_певец. Вот так вот негромко, с растерянной тихой полуулыбкой, затаённой, что-то знающей, но не претендующей на вселенскую мудрость: "Piękna jest taka pewność, ale niepewność piękniejsza".).

И с нарастающим волнением, почти задыхаясь, причастность к тайне, но бегу и не догоню, тянусь и недоприкоснусь -

Chciałabym ich zapytać,
czy nie pamietają -
może w drzwiach obrotowych
kiedyś twarzą w twarz?
jakieś “przepraszam” w ścisku?
głos “pomyłka” w słuchawce?

Чёрт, ведь та самая музыка, нервная, о ТОМ! И о том, о чём слова. 
Чёрт.
Хочется цитировать каждую строку, про вращающиеся двери (до сих пор с ними, кстати, не справляюсь и боюсь, и в то же время они мне кажутся какими-то очень фильмовыми и прекрасногородскими и предназначенными для случайных вроде-бы-ничего-не-значащих встреч, быстрых взглядов), про мячик в зарослях детства, про:

Może trzy lata temu
albo w zeszły wtorek
pewien listek przefrunął
z ramienia na ramię?

И в то же время хочется цитировать их сразу вместе с мелодией, потому что она эхом повторяет эти изгибы и дрожь слов.
huli_tam: (Default)
Мне эти Строки серце крають

Persy Bysshe Shelley 
LINES

When the lamp is shattered
The light in the dust lies dead -
When the cloud is scattered
The rainbow's glory is shed.
When the lute is broken,
Sweet tones are remembered not;
When the lips have spoken,
Loved accents are soon forgot.
As music and splendour
Survive not the lamp and the lute,
The heart's echoes render
No song when the spirit is mute:
No song but sad dirges,
Like the wind through a ruined cell,
Or the mournful surges
That ring the dead seaman's knell.
When hearts have once mingled
Love first leaves the well-built nest.
The weak one is singled
To endure what it once possest.
O Love! who bewailest
The frailty of all things here,
Why choose you the frailest
For your cradle, your home and your bier?
Its passions will rock thee
As the storms rock the ravens on high:
Bright reason will mock thee,
Like the sun from a wintry sky.
From thy nest every rafter
Will rot, and thine eagle home
Leave thee naked to laughter,
When leaves fall and cold winds come.

переводы )
huli_tam: холст, масло, Скарамуш (Autumn Anxiety)
некоторые песни хороши и улыбают, некоторые тебя пляшут и треплют на все лады, а от иных заходится сердце

вот от неё. и от текста её тоже, да.

и голос боуевский есть ветер




Нина Симон, конечно, тоже прекрасна, она вообще невероятно волшебная тётка, но у неё получается печальная баллада, а у Боуи - именно сам ветер, у него песня выходит больше, чем история любви и смятения одного, отдельно взятого человека - у него это вселенская штука, про всех, как то дерево на ветру, которое появляется на 3:52.
Вот чёртов дядька, его пение тут - катарсис настоящий, всё, что можно в себе варить, он туда ухнул, для этого ему даже голос повышать не надо. Всю душу мне вымотал.

А ещё эта песня у меня почему-то связывается в голове с "
Берегом Дувра" Мэтью Арнольда:

Ah, love, let us be true
To one another! for the world, which seems
To lie before us like a land of dreams,
So various, so beautiful, so new,
Hath really neither  joy, nor love, nor light,
Nor certitude, nor peace, nor help for pain;
And we are here as on a darkling plain
Swept with confused alarms of struggle and flight,
Where ignorant armies clash by night.
huli_tam: (Default)
И это его стихотворение, посвящённое девочке тоже из "448-й" (тогда - девочка, теперь - взрослая, тоже поэт)

СТИХИ, НАПИСАННЫЕ НА ЧЕТЫРНАДЦАТИЛЕТИЕ
ПОЭТА ПОЛИНЫ БАРСКОВОЙ

                  Флейта (дудочка) - слышать: верный знак удачи в скором времени.

          Толкование снов

А когда отыграем
И тронемся с мест,
И покажется раем
Убогий помост
Из неструганых досок,
На рыбьем меху,
Где тройной отголосок
Довлеет стиху,
Где бардак, да пальба,
Да морковная кровь,
И холстина груба,
И сколочено вкривь,
Где грозит кулаком
Карфагену Катон -
Незаметно, тишком
Дозвучит обертон.

И в посмертную смету
Подставив черту,
С авансцены, как в Лету,
Шагнем в немоту -
Ни распоротых вен,
Ни заломленных рук...
Ни спесивых славян
Обессиленный внук,
Ни тунгус, ни калмык,
Ни щербатая чудь
Полувнятный язык
Не возьмутся учить,
Перепуганный школьник
Не пустит в тетрадь
Амфибрахий и дольник,
Неверную рать.

Но всамделишный звук -
По губам, по складам -
Ускользает из рук,
Не дается годам,
И по норам, по дырам
Таится гроза
Оттого, что недаром
Фелицын мурза,
И лицейский мудрец,
Предводитель потех,
И вокзальный мертвец,
Знавший более всех,
И седеющий рыжий,
И скорбный щегол
От недреманных стражей
Укрыли глагол

В отдаленную область
У кромки болот,
За гремучую доблесть,
Парад и балет,
Где потешная флейта
Свистит на ветру -
Наша малая лепта
На горьком пиру.

Вроде глобус богат -
Отчего же всегда,
Как ни ткнешь наугад, -
Попадаешь сюда?
На последнем суде,
У змеиного рва,
На снегу и воде
Проступают слова:

"Перепев, бормотанье,
Хромая строка
Не прощают братанья
С сынами полка,
В суматохе смесилен
Растоптан венок -
Ибо каждый всесилен,
Пока одинок".

Всеволод Зельченко
huli_tam: (Default)
в несуществующую графу "current reading": из южного, волнообразного стиха возвращаюсь к продрогшему северному стиху, который вечно стоит на мосту, на юру, на ветру, задрав нос (нос по ветру) и подняв воротник - но это не спасает от свиста пустоты, потому что один - всегда один, даже если он в пальто.

Нет, всё-таки нет для меня ничего более пронзительного, чем петербургская поэтическая школа в разных её поколениях.

У него и в 11 лет были очень крутые стихи (и уже тогда продуваемые тем ветром), а теперь.
Вот:


ТАНГО

А ну-ка
Ты, Вальсингам, для прекращенья стука
Затылков об пол, с грацией трепанга
Сыграй нам танго:
Парарам-парарам.
До завтра -
На диком Севере, где год считают за два,
Или в Китае,
Где сорок тысяч подданных считают
За одного
(Известно за кого).

На память
Бери лишь то, что можно взять, обрамить,
Притырить за щекой, зашить в портьеру,
Принять на веру -
И больше ничего.

О прочем
Молчок - любви мы цену тем упрочим,
Когда в глухую ночь с постели вскочим
И крикнем: "Вот чем
Тогда грозили нам

Китайцы,
С которыми рифмуются скитальцы,
В отчаянье заламывая пальцы
Под звуки танго:
Парарам-парарам".

Всеволод Зельченко

September 2017

M T W T F S S
     1 23
4567 8 9 10
11 121314 151617
18 19 20 21 222324
252627282930 

Expand Cut Tags

No cut tags